Массовая автоматизация: пошаговое руководство

За последние несколько лет сформировалась достаточно чёткая картина, четкий нарратив по поводу экономических последствий создания сильного ИИ. Последствия эти поистине революционны - в первую очередь, из-за угрозы вытеснения гигантского количества профессий с рынка труда. Человеческий труд, бывший основой экономики с доисторических, дописьменных времен, теряет своё значение. Машины способны работать быстрее, лучше и, самое главное, дешевле.

Основное внимание экономистов и исследователей ИИ в этом нарративе посвящено аргументации, почему машина будет превосходить человека. И почему у нынешней экономической модели нет шансов устоять перед катящейся ИИ-лавиной. Кто-то описывает, что именно сломает ИИ-революция: наёмную работу, трудовой доход, международную торговлю, профессиональное образование, и так далее...

Но, увы, мало кто описывает, как обществу жить дальше с поломанной экономической моделью и обесценившимся человеческим трудом. А ведь ломать - не строить.

В этом цикле я попытаюсь исправить данный пробел. И перейти от обсуждения "кто виноват?" - подрывных аспектов внедрения ИИ - к вопросу "что делать?". Мы представим реалистичный сценарий постепенного внедрения ИИ в экономику. Представим, что мы находимся в кресле руководителя финансово-экономического блока правительства. И обсудим, какие опции, какие доступные решения позволят нам совладать с подрывными эффектами ИИ-революции. Решения, которые будут осуществимы как с точки зрения государственных финансов, так и с точки зрения интересов главных экономических игроков.

Поехали!

1. Где начинается Революция?

Перед тем, как принимать меры в ответ на ИИ-трансформацию экономики, нужно убедиться, что эта трансформация действительно стартовала. И требует решительного вмешательства. Как мы можем опознать "точку перехода", момент, когда придётся сказать: "Кажется, началось..."?

У нас есть ряд индикаторов, позволяющих с большой долей уверенности выявить этот "фазовый сдвиг". Прежде всего, это динамика занятости и доля занятого населения в трудоспособном возрасте. Здоровая экономика в фазе расширения наращивает занятость, в абсолютном выражении, и относительную долю занятости. Если мы видим, что оба этих показателя начали показывать устойчивое снижение - это сигнал о том, что что-то сломалось.

Почему не уровень безработицы? Дело в том, что он больше подвержен искажениям в случае серьезных пертурбаций на рынке труда. Чтобы попасть в категорию безработых, человек должен активно искать работу в течение нескольких предшествующих недель. Но широкомасштабная автоматизация будет означать, что целые профессии потеряют шансы на новое рабочее место. Даже в менее серьезные кризисы долгий поиск работы приводит к тому, что у соискателей развивается апатия и пессимизм, и они попросту отказываются от дальнейших попыток найти занятость. В случае ИИ-революции такое поведение может стать преобладающим.

Итак, вы видим снижение занятости. Это необходимое, но еще не достаточное условие. Ведь падение занятости может быть в том числе и результатом классического циклического спада - ответ на который сильно отличается от требуемого ответа на ИИ-трансформацию.

Поэтому нам также необходимо мониторить соотношение доходов от труда и от капитала в структуре ВВП. Для любого циклического кризиса характерно ускоренное падение прибыли (дохода от капитала) по сравнению с доходом от труда (агрегированными зарплатами по всей экономике). Зарплаты очень стабильны на уровне индивидуальных работников, и это выливается в значительную инерцию на уровне экономики в целом. Если они меняются - то, как правило, в сторону роста. Прибыль же, напротив, очень волатильна на индивидуальном уровне и чувствительна к колебаниям совокупного спроса на уровне ВВП.

И если мы видим падение занятости (вкупе с падением агрегированной заработной платы), но прибыль корпораций при этом растёт, как на дрожжах - пора включать сигнал тревоги. Эта ситуация противоречит всем учебникам экономики. Потому что учебники описывают старую макроэкономическую модель. А у нас на руках, со всей очевидностью, будет что-то совершенно иное.

2. Точечные меры

У нас на руках будет что-то совершенно иное - но рефлекторной реакцией центрального банка на заметное падение занятости всегда является снижение учетной ставки. Это снижает стоимость кредита и позволяет какое-то время сглаживать растущие дисбалансы за счет роста долгов. И частично поддерживать уровень потребления. Спихивая эти дисбалансы в будущее.

Однако нас, правительство, интересуют более устойчивые механизмы поддержки. Наиболее оптимальным из которых - по соотношению выгод и сложности внедрения - видится относительно высокое пособие по безработице, выплачиваемое всем людям, потерявшим занятость.

Пандемия COVID стала очень своевременным полигоном для отработки этой идеи. Развитые страны тогда решили выплачивать пособия по безработице (и "по карантину", временно отстраненным от работы) на уровне предыдущей зарплаты, а иногда даже и немного выше.

Вероятно, излишнюю щедрость проявлять неразумно. Можно ограничить величину пособия 65%-85% от размера предыдущей зарплаты. Больше - для тех, у кого зарплата была низкая, меньше - для тех, кто раньше зарабатывал много.

Даже до пандемии пособие в 65-85% от предыдущей зарплаты имело прецеденты

Если брать пример США, с марта 2020 по июль 2021 государство выплатило безработным около $800 млрд. Порядка 2,7% ВВП. Средний "разрыв занятости" - разница между занятостью до и во время пандемии - за этот период составил 9,4 млн. человек (6,2% рабочей силы).

До каких-то пределов, до какого-то уровня безработицы такую поддержку можно масштабировать, не сильно меняя остальные меры социальной помощи и налоговую политику. Вопрос, до какого именно уровня?

Пример пандемии COVID-19, к сожалению, здесь является не очень применимым. Правительства, помимо поддержки безработных, тогда значительно расширили фискальное стимулирование экономики, из-за чего дефицит госбюджета вырос на 8-10% ВВП. Накачивание экономики деньгами вызвало серьезный всплеск инфляции. Но ключевой механизм инфляционного давления заключался в том, что из экономики были изъяты производительные ресурсы (трудовые), более того, высокое пособие по безработице дестимулировало возврат этих ресурсов на рынок труда. Государство разогревало спрос - но производительных ресурсов на его удовлетворение не хватало.

Автоматизация рабочих мест породит иную динамику. Трудовой ресурс здесь будет замещаться искусственным интеллектом, более производительной силой. То есть производственные возможности экономики будут расти, а не падать. Это означает, что фискальный дефицит не должен вызывать ускорение инфляции до тех пор, пока он не превышает размер сократившихся трудовых доходов. Но пока пособие по безработице покрывает только 85% зарплаты - этого не случится.

Остаётся фактор долгосрочной устойчивости траектории государственных финансов. Но и здесь 10%-ные дефициты начинают выглядеть уже не такими зловещими, как раньше. Дело в том, что широкая автоматизация рабочих мест должна повышать средний темп роста экономики. Ведь в экономику добавляются новые, всё более умные ИИ-работники, и масштабировать такую подмогу можно существенно быстрее, чем растёт человеческое население.

При прочих равных, устойчивым считается размер дефицита, примерно равный темпу роста номинального ВВП. Более того, снижение учетной ставки на фоне ускорения экономического роста даёт возможность безопасно увеличить фискальный дефицит. Одной из немногих угроз при таких раскладах остаётся дефляция. Ведь мы, государство, замещаем менее 100% выпадающих трудовых доходов, что будет придавливать спрос потребительского сектора.

Однако в условиях дефляции разумно ожидать еще более агрессивные меры со стороны центробанков. В том числе такие уже опробованные инструменты, как покупка государственных облигаций на баланс ЦБ и контроль кривой доходности. Эти меры значительно облегчают нагрузку по обслуживанию государственного долга и позволяют приблизить траекторию госдолга к более устойчивым значениям.

Впрочем, даже в таких раскладах остаётся много "известных неизвестных". Ключевая из них - мы не знаем, как именно высвобождение рабочей силы будет увязываться с ускорением экономического роста. Если рост ускорится, опережая проблемы на рынке труда - первые годы можно будет совершенно не беспокоиться о нагрузке на госбюджет. Но если масштабные сокращения дадут лишь скромное ускорение экономики, госдолг начнет расти пугающими темпами. И это не такой уж фантастический сценарий, если мы учтем упомянутое выше давление на располагаемые доходы домохозяйств. Бизнес может усомниться в способности государства подерживать уровень спроса, может с опаской отнестись к столь масштабной трансформации экономической модели - и такой пессимизм начнет становиться самосбывающимся пророчеством, тормозя расширение.

Отдельной проблемой, не относящейся к ИИ, является то, что в некоторых развитых странах фискальный баланс уже сейчас находится глубоко в "красной зоне". Что значительно снижает их пространство для маневра в сценарии массовой автоматизации рабочих мест.

Поэтому в худшем случае (высокий дефицит до ИИ + потеря занятости опережает ускорение экономики) они смогут выделять на достойные пособия по безработице не более 4,5-5% ВВП. Что позволит обеспечить деньгами 10-12% от общей численности рабочей силы.

В лучшем случае на такую политику можно тратить 15-17% ВВП. Это позволит поддерживать 33-40% работников, занятых на момент начала ИИ-трансформации.

Помимо чисто финансовой стороны дела, хочется обсудить и другие составляющие правительственного ответа. Дело в том, что на данном, начальном этапе ИИ-революции человеческая рабочая сила всё еще является ценным ресурсом для экономики. Было бы неразумно "махнуть рукой" на попавших под автоматизацию - тем более в таких количествах - и платить им деньги только из гуманитарных соображений. Лучше найти им полезное применение.

Как минимум, способности машин в физическом труде пока на несколько лет отстают от способностей в умственной работе. И даже в умственной работе ИИ характеризует неравномерность, непохожесть навыков на их человеческие аналоги. Это значит, что люди будут востребованы в экономике еще многие годы после того, как ИИ начнет "съедать" отдельные профессии, одну за одной.

Столь кардинальная трансформация экономики, столь активная работа сил созидательного разрушения всегда порождает немало новых рабочих мест. Особенно если мы прогнозируем ускорение экономического роста. Часть потребностей новой экономики будет закрыта машинами - но и без людей она обойтись не сможет.

ИИ-безработица будет носить структурный характер. Это значит, что люди будут терять работу не из-за колебаний бизнес-цикла, не из-за временной слабости экономики, а из-за того, что их набор профессиональных навыков и их профессиональный опыт больше не актуален.

Многие будут тяжело переживать такую потерю востребованности. Но кардинальная трансформация экономики требует сопоставимых изменений в трудовой деятельности. Требует перемен. И, нравится это кому-то или нет, главное значение приобретает текущая ценность и текущая полезность. А не прошлые заслуги.

Задача государства - вновь дать попавшим под автоматизацию людям эту ценность, востребованные навыки. То есть речь про переобучение. Это должно сопровождаться полным переосмыслением модели образования. Сейчас это модель "пушечного ядра": ребенка запихивают в начало "ствола" образовательной системы, дают отмашку, он последовательно ускоряется через все этапы. После чего "летит по инерции": после 22-х лет в образовательных услугах он якобы не нуждается.

Вместо этого потребуется сделать новой нормальностью иную модель: где и в 18, и в 40, и в 60 лет человек может обучиться новой профессии. Где фраза "проработал 30 лет бухгалтером/программистом/продавцом" должна быть не тормозом - а, напротив, толчком к освоению новой специальности. Ведь такой человек имеет более узкий набор навыков и потому более уязвим к угрозе автоматизации. Где социальный престиж имеет не эта 30-летняя карьера в одной области - а способность успешно поменять свою область деятельности.

Эта модель принесла бы немало пользы и в нынешней экономике, еще до прихода ИИ. Но практика показывает, что реализовать ее "в частном порядке", одними лишь усилиями граждан и небольших образовательных фирм, очень затруднительно. Нужна полноценная стратегия, нужна интеграция этих инициатив в единую систему и нужна массовость.

Сейчас правительства тратят на профессиональное переобучение жалкие крохи...

Новые образовательные технологии - в том числе на основе ИИ - позволят создавать индивидуализированные программы, учитывающие как прогресс учащегося, так и требования конкретного рабочего места. Это значительно повысит эффективность обучения и сократит его сроки. При этом стоимость обучения может быть существенно снижена. Скорее всего, месячные затраты будут составлять лишь небольшую часть от величины пособия по безработице. Это создаёт прекрасный финансовый стимул: спонсируя обучение, государство надеется избавиться от затрат на пособие уже в самом близком будущем. Более того, ориентация такого образования на конкретные вакансии и легкость отслеживания результатов создают отличный механизм оценки эффективности программы и дают детальную обратную связь для ее улучшения. Это win-win-win: переобучение выгодно и для потенциального работника (рост дохода), и для экономики, и для государственных финансов.

А чтобы для работника "win" был более осязаемым, разумно стимулировать участие в программах переобучения надбавкой к пособию по безработице. Другими словами, платить за успешное обучение. Это должно значительно повысить интерес людей к таким программам.

Существуют и иные, более простые механизмы стимулирования рабочих мест для безработных. Так, одна из идей - при трудоустройстве безработного платить еще несколько месяцев сумму пособия. Либо работодателю - либо делить сумму пополам между работодателем и работником.

Это означает прямое субсидирование трудоустройства. Честно говоря, мне не очень нравится такой подход. Поскольку он слишком пассивен: мы не создаём востребованных ресурсов для экономики (в виде человеческого капитала, отсутствующих навыков), а лишь перераспределяем деньги между игроками. Самое слабое место такой политики - она бессмысленна в долгосрочной перспективе. Автоматизация будет уничтожать всё больше и больше рабочих мест. Рабочие места не являются абсолютной ценностью - они важны только в той степени, в которой обеспечивают эффективное производство благ. В противном случае мы довольно быстро приходим к абсурду вроде кейнсианского откапывания ям и их последующего закапывания.

Разумнее будет тратить деньги на устранение иных барьеров между соискателями и вакансиями. Так, одним из самых серьезных таких барьеров является географический. Новое рабочее место может потребовать релокации. Здесь государство может субсидировать мобильность рабочей силы, давая работнику некую сумму в качестве "подъемных".

Другой вид барьеров - административные: лицензирование, требования в области образования и т.п. Какие-то из этих требований продиктованы соображениями профессиональной безопасности. Но резкий рост безработицы станет хорошим поводом пересмотреть излишне строгие требования.

3. Деньги есть, но вы держитесь!

Какое-то время нам, государству, будет удаваться поддерживать старую экономическую модель без серьезных налоговых реформ, за счет относительно высоких пособий по безработице и высокого фискального дефицита. Но практически все модели предсказывают, что развитие ИИ будет идти с ускорением. Будут ускоряться и разрушительные эффекты на рынке труда. Сначала ИИ будет автоматизировать 2% рабочей силы в год. Затем 4% в год. Затем 8% в год.

И, рано или поздно, мы столкнемся с тем, что дефицит госбюджета вырастет до совсем неустойчивых значений. Более того, к этому моменту станет очевидно, что дальше будет только хуже. Что скоро ИИ будет отправлять на мороз десятки процентов рабочей силы в год.

Параллельно будут накапливаться противоречия в социальной и экономической сферах. Да, мы платим потерявшим работу. Но что делать молодежи, свежеиспеченным выпускникам? Опыта постоянной работы у них может не быть. И перспективы на рынке труда у них всегда самые незавидные. Тем более - во время ИИ-революции.

Или возьмем мам, ухаживающих за детьми вместо работы. Допустим, мы платим мужу, попавшему под сокращения, за то, что он сидит дома и ничего не делает. А его жена в это время следит за двумя детьми, поддерживает порядок в доме - но мы ей ничего не платим.

С позиций рабочей силы мы уже будем подбираться к 30% "вечных безработных", а то и перевалим эту отметку. На фискальном фронте дефицит перевалит за 15% ВВП. На безработных будет уходить больше денег, чем на все остальные статьи бюджета, вместе взятые.

В публичном поле будут не стихать дебаты о том, что государству и обществу нужна новая финансовая модель.

Настанет подходящее время для серьезных реформ.

Начнем с доходной стороны государственных финансов. Что мы имеем сейчас? Основным источниками налоговых поступлений являюся налоги на доход физических лиц (в том числе трудовой) и, в меньшей степени, косвенные налоги, для которых налоговой базой является потребление товаров и услуг.

Так, в США в 2022 84% федерального бюджета составили налоги с дохода физических лиц. Во Франции в 2023 52% консолидированного бюджета составили налоги с труда, еще 25% - налоги на потребление. При этом во Франции доля налогов с самозанятых (перспективы которых близки к перспективам труда) и налогов на недвижимость составляют еще по 4-4,5% для каждой категории.

Доля налогов с дохода предприятий в США составляет 9%, во Франции - около 7%.

При этом доля валовых доходов от капитала в ВВП США (по факторной стоимости) - 45%. В ВВП Франции - 41%. То есть очевидно, что налоговая нагрузка в развитых странах непропорционально смещена в сторону доходов домохозяйств и потребления.

Теперь возвращаемся к нашему сценарию всеобщей автоматизации. Падающая занятость означает пропорциональное уменьшение дохода от труда. Выплата щедрых пособий по безработице позволяет частично поддерживать поступления косвенных налогов - но арифметика всё равно неустойчивая.

Корпорации оставляют себе всё большую часть "экономического пирога". При этом, как показывает практика, они очень изобретательны в части налоговой оптимизации. Они используют внутренние и внешние оффшоры, с легкостью манипулируют транзакциями в своих иностранных подразделениях и креативно подходят к бухгалтерскому оформлению своей деятельности.

Поэтому радикальная налоговая реформа, отвечающая на вызовы ИИ-трансформации, должна преследовать две цели. Во-первых, это перераспределение налоговой нагрузки с труда на капитал. И, во-вторых, закрытие лазеек, позволяющих корпорациям избежать своего высокого налогового бремени. Ибо чем выше это бремя - тем больше мотивация его избежать.

Какие опции у нас есть? Давайте начнем с такого предложения, как резкое повышение ставки НДС. Плюс НДС в том, что он "технологически нейтрален": он забирает в пользу государства некую часть стоимости продукта вне зависимости от того, как этот продукт был сделан. При этом налогом облагается конечный спрос (в том числе корпоративные инвестиции). Это устраняет многие проблемы с налоговой оптимизации через оффшоры.

Загвоздка в том, что в нашей ситуации государству потребуется изымать через НДС очень высокую долю стоимости. И это изъятие прямо отражается в цене товаров. Таким образом, резкий рост ставки НДС автоматически выливается в резкий рост цен. Который рушит ценовую стабильность и рушит доверие к валюте. Поскольку у нас и без того ситуация довольно неустойчивая - экономика "висит на шпагате", а ИИ переворачивает с ног на голову одну отрасль за другой - от такой шоковой терапии всё-таки лучше воздержаться. Вдобавок электорат всегда чувствительно относится к повышению цен, и не склонен прощать ни одному политику резкие скачки инфляции. Вряд ли какое-то правительство согласится на политическое самоубийство.

Поэтому допустимо лишь незначительное изменение ставки НДС. Что даст очень скромный эффект.

Идём дальше. Следующее, весьма популярное предложение - повышение ставки налога на прибыль предприятий. Популярность его заслуженна: мера является более-менее рабочей. Но, как и во многих случаях, есть нюанс. Давайте попробуем грубо прикинуть требуемый размер ставки. Скажем, для США.

В 2025 году Казначейство США собрало около 670 млрд. долларов корпоративного налога. 2,2% ВВП. Ставка налога составляла 21%. Предположим, что за счет перераспределения доходов между трудом и капиталом в будущем эта ставка позволит нам собирать 3,1% ВВП.

И мы хотим за счет повышения ставки закрыть 10% ВВП дефицита госбюджета (перераспределение доходов от труда в пользу капитала, заложенное в предыдущем абзаце, составило 18% ВВП). Во сколько раз надо поднять налоговую ставку? Простая арифметика показывает, что в 3,2 раза. Тогда она составит почти 68%. Более 2/3 от заработанного.

По историческим меркам это весьма крутовато: предыдущий рекорд максимальной ставки - 52,8%, и действовала она в далеких 1960-ых. Но важнее другое: даже такой рекордный уровень поборов позволит государству собрать лишь 10% ВВП. Не очень много на фоне будущих потребностей пост-трудовой экономики.

Поэтому, помимо ставки, правительству требуется перекраивать всё налоговое законодательство, закрывать дыры, как-то решать проблему оффшоров. Теоретически, развитие ИИ позволит значительно увеличить плотность налогового контроля и удешевить его стоимость для государства. В областях, где раньше налоговики "не заморачивались" - поступления не стоили затраченных усилий - можно будет организовать справедливый сбор налогов. Аналогично, ИИ уменьшит стоимость налогового менеджмента для предприятий и в перспективе позволит гармонизировать позиции двух сторон по поводу спорных вопросов.

Впрочем, собираемость - это про микро-уровень. На макро-уровне нам стоит обсудить еще несколько предложений. Поскольку на социальном фронте ИИ сильно обострит проблему неравенства в доходах, логичным шагом будет введение и/или развитие прогрессивной шкалы налогообложения.

Дальнейшим шагом является дополнительное налогообложение монопольного положения на рынке - в виде отдельного налога либо отдельной шкалы с более высокими ставками. Монополии склонны к эксплуатации своего доминирующего положения, и у государства есть все основания требовать компенсации за эти негативные эффекты. Плюс такой налог будет несколько ограничивать преобладающее сейчас среди стартапов желание захватить весь рынок.

Еще одна радикальная идея - более агрессивное налогообложение дохода от переоценки капитала. Сейчас этот доход подлежит обложению, только когда актив меняет владельца. Плюс здесь действует огромное количество льгот и обходных путей, делающих этот источник дохода очень малозначимым в современных налоговых системах.

Необходимое условие, при котором этот инструмент будет работать хорошо - прогрессивная шкала и высокий необлагаемый мимнимум, позволяющие нацелить его только на самые состоятельные слои населения. При этом стоит помнить, что такой налог является одним из самых уязвимых к "бегству" в оффшорные юрисдикции.

Близкое по духу предложение - налогообложение богатства. Ключевое отличие от предыдущей идеи - в том, что предыдущая идея облагает налогом прирост (динамику) стоимости активов, а налог на богатство берется с текущей, общей их стоимости.

Как и в предыдущем случае, такой налог очень уязвим к оффшоризации. Большой плюс этого варианта - в том, что поступления в казну будут гораздо меньше зависеть от колебаний фондового рынка. Например, в США общая капитализация фондового рынка составляет почти 70 трлн. долларов - около половины от всего национального богатства.

Раз уж мы упомянули фондовый рынок, можно добавить еще парочку дополнительных предложений. Во-первых, это налог на байбэки акций. В 2025 американские корпорации потратили на байбэки около 1,1 трлн. долларов - деньги, которым они не смогли найти практического применения в своём бизнесе. Агрессивное налогообложение байбэков, по ставке 50%-80%, потенциально даст приличную прибавку к доходам бюджета без каких-либо прямых негативных эффектов для реального сектора. (Косвенные эффекты, естественно, включают апокалипсис на рынке акций, привыкшему, что государству он ничего не должен).

Агрессивное налогообложение байбэков означает, что придётся закрывать сопоставимой налоговой ставкой и другой канал финансирования акционеров - дивиденды. Иначе финансовые потоки просто потекут в другой тип выплат.

Де-факто, речь идёт о том, чтобы перераспределить в пользу государства доходы от капитала. Затормозить динамику концентрации богатства.

Есть еще целая группа весьма популярных предложений по налогообложению ИИ-экономики, которые я бы НЕ стал рекомендовать правительству. Их объединяет то, что объектом налогообложения является некая технология или технологическая единица учета.

Возьмем такую идею, как налог на роботов. Почему это плохая идея? Во-первых, мы пытаемся повысить налоговую нагрузку на технологию, производящую материальные товары и услуги. Стимулируя уход в "цифру", в создание нематериальных благ. Сомнительная идея в условиях, когда человеческое потребление по-прежнему будет сильно нуждаться в материальных благах - а его покупательная способность будет целиком зависеть от работы государственной системы перераспределения. Базовые потребности всё-таки лучше не обременять дополнительной налоговой нагрузкой.

Во-вторых, одним из самых массовых типов роботов в ИИ-экономике будут сервисные роботы, принадлежащие рядовым гражданам и поддерживающее домашнее хозяйство (уборка, приготовление еды, помощь в уходе за детьми и престарелыми, и т.п.). Стоит ли государству требовать плату за то, что люди хотят облегчить себе быт?

В-третьих, и в-главных, мы сталкиваемся с проблемой адекватного определения уровня налоговой нагрузки. Помимо домашних роботов, экономика потребует весьма большое количество моделей, специализирущихся на тех или иных производственных задачах. Робот, изготавливающий светодиоды, будет кардинально отличаться от робота, доставляющего мелкие посылки, а тот, в свою очередь - от робота, подметающего тротуары. Сколько денег нам требовать за каждую машину?

Допустим, мы решили облагать их налогом, исходя из себестоимости таких машин. Но почему роботов мы облагаем налогом, а другие типы оборудования - нет? И где проводить границу между роботами и другими типами производственного оборудования? Скажем, 3Д-принтер - это уже не робот? А беспилотное такси? А личное авто с функцией автономного вождения?

В общем, попытка введения такого налога упрется в отсутствие простых и ясных критериев для определения налоговой базы. Но даже если такие критерии - пускай и сложные - будут сформированы, не стоит забывать, что к тому моменту прогресс в робототехнике будет идти с очень быстрым темпом. Новые типы машин будут появляться каждый месяц, а то и неделю. И даже если вынести за скобки фактор налоговой оптимизации - разработку машин с целью обойти налоговое законодательство - нам придётся постоянно редактировать правила, чтобы не отставать от технологических трендов.

Хорошо. Если не получается с роботами, давайте попробуем что-нибудь универсальное. Как насчет налога на вычисления?

Здесь нас будет подстерегать другая проблема. Точнее, две схожих проблемы. Это прогресс в вычислительных технологиях (хардверный). И это прогресс в алгоритмической эффективности (софтверный).

Первый вид прогресса удешевляет стоимость вычислений. В ИИ-вычислениях последние время удавалось добиваться снижения на 30% в год. Второй вид прогресса позволяет обходиться меньшим количеством вычислений, чем ранее. Здесь подсчитать темп улучшений намного сложнее. Но ряд оценок показывает совершенно головокружительную скорость: улучшение в 3,2 раза за год.

Темп улучшения общей (хардвер+софтвер) эффективности LLM в 2024-25

Причем нам стоит закладываться на то, что прошлые результаты не гарантируют будущие темпы. Потенциально ИИ может ускорить прогресс и в этих областях.

Собственно, проблема заключается в том, что налоговой политике требуется попасть вот в эту быстро движущуюся, не останавливающуюся цель. Что вычисления сегодня не равняются вычислениям завтра. В том числе и с точки зрения экономики, с точки зрения генерации денежного потока. И я не вижу возможностей назначить адекватную ставку налога на сколь-нибудь продолжительный будущий период.

Аналогичная критика применима к похожим идеям: налогу на GPU/вычислительное оборудование и налогу на энергопотребление дата-центров.

Подытоживая эту критическую секцию, попытка налогообложения технологии работает тогда, когда эта технология статична. Когда эта технология рвётся к сингулярности на всех парах, меняется чуть ли не ежедневно, разумнее ориентироваться на традиционные финансовые концепции вроде дохода или чистых активов.

Давайте подведем итоги и для всего обсуждения возможных налоговых реформ. У правительства на руках будет немало опций, немало вариантов, которые объединяет тема усиления налогообложения капитала. Конкретный "микс", скорее всего, будет определен методом проб и ошибок. И тем, насколько достоинства одних налогов перекрывают недостатки других.

Вне зависимости от конкретного микса, правительство должно решиться на шаг, переворачивающий традиционные представления о налоговой системе. А именно, оно должо отказаться от стабильности налогового режима, и дать ясный сигнал бизнесу о таком отказе. Экономика, переживающая самую масштабную трансформацию в человеческой истории, принципиально не может позволить себе стабилизацию налогов. Изменения в реальном секторе неизбежно влекут за собой изменения в фискальной политике.

И если государство решается на этот шаг, решается на признание того, что стабильность осталась в прошлом - у него появляются очень интересные возможности. Например, оно может напрямую таргетировать важнейшие макро- и микро-параметры, вроде уровня государственных доходов (в % ВВП) и медианного дохода населения. На мой взгляд, полезным будет таргетирование такой макроэкономической метрики, как сумма доходов от труда + налоги с капитала. Эта метрика (в % ВВП) определяет, сколько денег в экономике достанется широким слоям населения.

Таргетирование этих показателей наконец прекратит "виляние хвоста собакой". Государство будет собирать столько налогов и по таким ставкам, сколько требует поддержание достаточного уровня жизни населения. Вместо того, чтобы собирать "сколько получится", сколько диктуют принятые невесть когда и потерявшие адекватность налоговые ставки.

Капиталисты вряд ли будут оспаривать необходимость поддержания достойного уровня жизни населения, привязанного к фиксированной доле ВВП. В конце концов, без этого потребительский сектор ждёт коллапс. А за ним последует и коллапс социальный.

4. От каждого - по способностям, каждому - без труда

...Мы потихоньку подбираемся к тому, как правительство будет распоряжаться дополнительными доходами, собираемыми с капитала. Как оно будет их распределять. Каким образом можно устранить социальные противоречия, упомянутые в предыдущей части.

Здесь наш спектр решений намного проще, чем в случае налоговой политики. Есть две основных опции. Дешевая и дорогая.

Дешевая (для бюджета) опция - это гарантированный минимальный доход (ГМД). Он означает, что каждый гражданин должен получать в месяц не менее определенной суммы денег. Как именно эти деньги окажутся в его кармане - уже детали. Он может работать и получать заработную плату (разумно установить минимальную зарплату выше уровня ГМД). Но если он не работает - деньги обязано перечислить государство.

Почему это дешевая опция? Потому что, пока труд остается востребованным в экономике, государство будет выплачивать ГМД лишь неработающей части населения. Безработным, домохозяйкам, детям, пенсионерам и т.д. Сейчас неработающие составляют около 40% населения развитых стран. К тому моменту, когда ГМД станет насущной необходимостью, эта доля может вырасти до 60%. Соответственно, правительство может "сэкономить" на выплатах 40 процентам занятого населения. Естественно, по мере продолжающейся автоматизации рабочих мест "экономия" будет уменьшаться.

Альтернативная, дорогая опция - это базовый безусловный доход (ББД). Он же базовый обязательный доход или универсальный основной доход. Он означает, что государство регулярно выплачивает определенную сумму всем гражданам, безотносительно их трудового статуса или наличия других источников дохода. Скорее всего, лишь детям до 18 лет может полагаться пониженный размер ББД.

Поскольку платить необходимо всем и сразу, одномоментное введение сколь-нибудь достойного ББД означает очень большой скачок государственных расходов. Больше, чем в сценарии с ГМД. Если брать в виде ориентира для ББД средний размер пенсии в стране, США потребуется расходовать на ББД порядка 30% ВВП. На ГМД - от 18% ВВП.

Обе цифры сопоставимы с размером всего федерального бюджета страны. И хотя большая часть ныне существующих государственных социальных расходов "зачтётся" в требуемую сумму, введение обоих видов поддержки требует беспрецедентных изменений в налоговом режиме, чтобы бюджет свёл концы с концами.

Балансировка бюджета - лишь начало проблем. Изменения такого масштаба неизбежно создают инфляционные риски. Как на стороне спроса - где мы начинаем снабжать деньгами большие группы населения, раньше этих денег н получавшие. Так и на стороне предложения, которое столкнется со скачкообразным ростом налоговой нагрузки.

И если нам хочется смягчить эти риски (а нам этого хочется), ГМД видится более реалистичной опцией. Потому что масштаб "шоковой терапии" при введении ББД выглядит совсем уж запредельным. Некоторые политики-популисты вроде Эндрю Янга обещают мягкий и постепенный сценарий развертывания ББД. Но, увы, это ненаучная фантастика. Чтобы начала работать новая система, старую систему придётся буквально ломать об колено.

Однако у ББД есть важный плюс. Он гораздо меньше снижает мотивацию к наёмному труду. Поскольку мы пока говорим о периоде, где труд остаётся незаменимым фактором производства, важно, чтобы люди не отстранялись от экономической активности.

В случае щедрых пособий по безработице, о которых мы говорили во второй части, мы могли варьировать размер пособия и поощрять тех, кто ищет занятость. ГМД и ББД лишают нас такой возможности. И тогда в силу вступают законы рынка. Чтобы привлечь людей, фирмы будут повышать зарплаты. При прочих равных, этот проинфляционный фактор будет более выражен в случае ГМД - до тех пор, пока зарплаты не оторвутся значительно выше величины ГМД.

Схемы с фиксированными выплатами имеют важную особенность: они игнорируют существующие географические различия в уровне доходов. Теоретически, при 100%-ной автоматизации эти различия будут сильно сглажены. Но в переходный период, когда местные рынки труда серьезно влияют на уровень жизни и цены, "уравниловка" будет создать определенные перекосы. 2000 долларов в Сан-Франциско - это совсем не то же самое, что 2000 долларов в руральной Алабаме.

Руральная Алабама очень неплоха. Особенно если получать $2000 ББД.

В остальном же - после того, как болезненная и рискованная процедура слома старой модели пройдена - оба типа выплат обеспечивают стабильное и социально справедливое поддержание уровня потребления. Особенно если мы привязываем размер дохода к макроэкономическим индикаторам, как обсуждалось выше.

Дополнительным развитием идей ГМД и ББД является бесплатное предоставление гражданам ряда базовых услуг и товаров: медицины, детских учреждений, продуктов, связи, общественного транспорта, образования (если в нем к этому времени еще будет потребность) и так далее. По сути, такой шаг превращает базовый доход в доход дискреционный: все основные потребности удовлетворяются за государственный счет, а ББД идёт на покупки "для души", для более высоких "этажей" пирамиды Маслоу.

Помимо "дискреционного" аспекта, для некоторых услуг, прежде всего медицинских, субсидирование стоимости имеет еще одно важное измерение. Дело в том, что почти везде ББД и ГМД планируются как замена всех социальных пособий от государства. Но базовые потребности людей в медицине сильно варьируют, в первую очередь по мере старения, а также из-за наследственных факторов. "Уравниловка" ББД не в состоянии компенсировать этот разброс. Следовательно, этичным будет шаг в сторону "каждому - по потребностям".

В списке бесплатно получаемых в пост-трудовой экономике благ часто фигурирует такая базовая потребность, как жильё. Сейчас это одна из самых крупных статей расходов для домохозяйств. Но пока совершенно непонятно, как государство может реализовать его бесплатность. Дело в том, что, в отличие от медицины, продуктов и связи - которые ИИ-экономика может масштабировать в широких пределах - жильё привязано к конкретному географическому местоположению. И эту ограниченность, этот дефицит ИИ преодолеть не в состоянии.

Сколько субсидий ни давай, Манхэттен не резиновый. И на всех его не хватит. Поэтому жильё в будущем, скорее всего, останется во власти рыночных стихий. Будем надеяться на то, что рост экономики и сопутствующий ему рост уровня жизни населения позволят ему повысить свой комфорт без всяких переездов в престижные районы.

Отметим, что, с точки зрения величины шока, государственное субсидирование базовых услуг - гораздо более мягкая мера по сравнению с ББД и МГД. Поскольку здесь есть возможность постепенного развертывания и расширения списка благ, покрываемого государством. Равно как и постепенное расширение списка получателей бесплатных услуг. Но в качестве самостоятельной меры помощь "за госсчёт" работать не сможет. Это должно быть дополнение к обязательному доходу, а не его замена.

5. Сумерки капитализма

Итак, мы приходим к ситуации, где наша экономика прочно встала на ИИ-рельсы и набирает скорость. Уже позади пик абсолютного темпа потери рабочих мест. Ведь большая их часть уже автоматизирована. Занятость сократилась в 5 раз, а то и больше. Если старая норма - "взрослый человек должен зарабатывать себе на жизнь", то в новых условиях нормальным, напротив, является отсутствие работы.

Человеческий труд не исчез окончательно - но потребность в нем уже невелика. Какие-то оставшиеся рабочие места имеют почти "ритуальный", церемониальный характер. Они существуют благодаря законодательной инерции или инерции общественного мнения. От человека на этих рабочих местах уже мало что зависит - решения принимаются алгоритмами, работа выполняется машинами. Другие рабочие места держатся благодаря естественной потребности человека в общении с себе подобными. В основном их можно отнести к сфере развлечений. Наконец, какая-то небольшая часть человеческого труда все еще выигрывает конкуренцию у машин.

И все три группы продолжают неумолимо сокращаться.

Кардинальные изменения претерпела не только роль труда. Вся экономика переходит на новые схемы отношений. Налоговая система из фиксированного свода правил превратилась в гибкий, постоянно меняющийся инструмент. Государство напрямую таргетирует уровень благосостояния своих граждан. Рынками капитала управляют исключительно алгоритмы, определяя, кому достанется финансирование и под какой процент.

Главные производительные силы общества - технологии искусственного интеллекта и производство инфраструктуры для них - сосредоточены в руках нескольких гигантских корпораций. Государство агрессивно регулирует финансовые показатели этих естественных монополий, забирая у них сверхприбыль и равномерно распределяя ее среди населения. В административно-командном порядке обеспечивая бесперебойный денежно-товарный кругооборот потребительской экономики.

Технологии искусственного интеллекта командуют инвестиционными решениями и созданием новых бизнесов. Ценность идей ИИ и точность его расчетов неизмеримо превосходят всё, что может создать человек.

Это выросшие способности в эффективном управлении ресурсами, вкупе с гигантской интеллектуальной мощью, кардинально ускоряют темпы научно-технического прогресса. И роста экономики. Сначала до 15% в год. Потом до 30% в год. Потом экономика начинает удваиваться ежегодно.

Мы не только быстро приближаемся к пост-трудовой экономике. На горизонте уже виднеется пост-дефицитная экономика - экономика, в которой большая часть благ, необходимых человеку, может быть произведена с пренебрежительно малыми затратами. В которой эти блага становятся слишком дешевыми, чтобы их считать.

И на этом этапе - а может, даже раньше - нам стоит взять паузу и спросить себя: а насколько вообще старые принципы экономического устройства отвечают новым реалиям?

Чтобы ответить на этот вопрос, начать придётся издалека. C тех самых старых принципов.

"Cоответственно, встает экономическая проблема: использовать их [капитальные активы] таким образом, чтобы производить только те товары, которые способны удовлетворить самые насущные потребности потребителей," - объясняет нам ключевую предпосылку старой модели Людвиг фон Мизес. - "Достижение этой цели при капитализме является функцией предпринимательства, определяющей распределение капитала по различным отраслям производства".

Людвиг фон Мизес

Предприниматели распоряжаются своим капиталом - каждый по-своему, в меру своего понимания потребностей рынка и наиболее эффективных способов их удовлетворения. Тех, кто лучше понимает потребности рынка и эффективные способы производства, рынок вознаграждает большей прибылью. Ресурсы перераспределяются в пользу самых чутких и эффективных.

Таким образом, без предпринимателей и принадлежащего им капитала общество остаётся без альтернатив, без возможности выбрать некий лучший вариант производства благ. Более того, заранее - до участия предпринимателей в рыночной конкуренции - определить, кому из предпринимателей давать ресурсы, было нереально.

Итак, капиталистическая система опирается на то, что все люди разные, на неопределенность будущих исходов и на то, что в конечном итоге выживать будут сильнейшие (предприниматели). Ричард Докинз сравнивал эволюцию со слепым часовщиком, бездумно комбинирующим разные детали бессчетное количество раз, и эта метафора вполне подходит для капитализма. Капитализм слеп и полагается на массовость попыток создания экономической ценности.

Если для экономики в целом важно решить свою главную, производственную проблему, то ее отдельные участники руководствуются своими личными интересами. Здесь капитализм предлагает им превосходную мотивацию: экономическую. Экономическое вознаграждение масштабируется до самых больших величин, дробится до самых малых, крайне удобно для обмена с другими членами общества и может быть сохранено на длительное время. Старайся, прилагай усилия, усердно работай, дерзай - и капитализм воздаст тебе по справедливости. Но не забывай, что справедливость в понимании капитализма - это нынешний баланс на рынке стараний, усилий, усердия и склонности к риску.

Коммодификация - превращение всего и вся в товар, обращающийся на рынке - является еще одной ключевой чертой капитализма. Он видит только то, что имеет экономическую стоимость. А стоимость определяется объемами спроса и предложения.

В теории всё это выглядит очень элегантно. Но на практике схема начала давать трещины почти сразу после того, как была полностью концептуализирована.

Вопреки популярным представлениям о том, что смысл жизни человека заключается в работе, владельцы капитала быстро начали искать способы сплавить экономические решения на кого-то другого. А самим - отдыхать от земных забот. Так возникает класс наемных менеджеров, а также понятие "пассивный доход", бросающее вызов всей фон-мизесовской логике.

Чтобы предприниматели могли свободно распоряжаться экономическими активами, необходимо гарантировать им право на частную собственность, гласила эта логика. Но оказалось, что класс менеджеров без проблем взял под своё своё управление активы, им не принадлежащие, и может более чем успешно конкурировать в качестве решений с собственниками-капиталистами.

Несколько хитрее оказался нюанс с "удовлетворением самых насущных потребностей потребителей". Фон Мизес, немного лукаво, объясняет разделение на "победителей" и "неудачников" в конкурентной борьбе тем, что первые смогли лучше спрогнозировать будущие цены. На самом деле успех на рынке зависит не столько от "точности угадывания" - сколько от качественных характеристик продукта, который ты производишь, и эффективности процесса производства.

Если угадывание - процесс чуть ли не мистический, наподобие снов Нострадамуса, то производственные и маркетинговые ноу-хау фирмы - это вполне конкретный, формализуемый набор информации.

И этот набор представляет собой конкретный ответ на главную экономическую проблему: что и как производить. Казалось бы, этот ответ является очень ценным для всего общества. Нам нужно как можно шире масштабировать эти "лучшие практики", эту эффективность. Чтобы тратить ресурсы рационально, а не пытаясь угадать всё вслепую.

Но капитализм говорит нам: обойдетесь. Если все вокруг работают эффективно - не остаётся возможности заработать высокую прибыль. Не остаётся возможности эксплуатировать информационную асимметрию. Частная прибыль входит в прямое противоречие с эффективностью всей экономики. И капитализм разрешает эту дилемму в пользу прибыли: приватизируя ответы на самый главный вопрос экономики.

Справедливости ради отметим, что наработка, создание ноу-хау - это затратный процесс, сопряженный для капиталиста со значительными издержками. Для такой экономически ценной информации характерна асимметрия: её дорого добывать, но очень дешево масштабировать. И поскольку добывать ее абсолютно необходимо, приходиться мириться с тем, что мы, общество, не используем весь потенциал этой информации.

Наконец, уже в середине 19 века философы подметили, что сведение человеческой личности к одной-единственной метрике не очень-то согласуется с гуманистическими идеалами. Несколько позже история продемонстрировала, что бывает при чрезмерном увлечении социал-дарвинизмом. Потом появились влиятельнейшие работы экологической тематики, показывавшие хищнический и неустойчивый характер погони за экономическими достижениями.

Поэтому капиталистические идеалы уже давно не претендуют на решающую роль в общественной повестке. Однако если "наверху" капитализм теряет общественный мандат, то внизу, в экономическом фундаменте и в повседневной жизни его влияние всё это время продолжало расти...

...Но ИИ-революция разрушит даже этот фундамент. Вновь возвращаемся в пост-трудовое будущее. И смотрим, что ИИ сделает с основополагающими принципами капитализма.

В прошлом у нас были уникальные человеческие предприниматели, каждый со своим видением и предпочтениями по организации бизнеса. Они давали нам альтернативы, из которых рынок мог выбрать лучший вариант.

В будущем у нас есть ИИ, видение и аналитические способности которого находятся на недосягаемой для человека высоте. Там, где человеки полагались на свой скудный опыт, сомнительные представления и ограниченный ум, машина может работать напрямую с массивными потоками больших данных. Там, где человеки верили в правильность своих решений, машина может положиться на точный расчет.

И получается, что нам больше не нужен "слепой" перебор массы вариантов, не нужен хаос, "броуновское движение" множества агентов, пытающихся нащупать ответ на главный вопрос экономики. Машина знает ответ на этот вопрос лучше, чем каждый из них. Лучше, чем все они, вместе взятые.

Если каждый человек-предприниматель был уникален и за счет этой уникальности мог улучшить широту "слепого" поиска, увеличить число альтернатив для выбора лучшей из них, то ИИ-технология, принимающая бизнес-решения, вполне может быть одной в своем роде. Лучший ответ на главный вопрос экономики требует глубины проработки, а не количества "угадывателей", лишь поверхностно понимающих вопрос.

Впрочем, даже с точки зрения креативности и широты поиска достаточно продвинутый ИИ будет превосходить всю популяцию двуногих обезьян, известную своей склонностью к групповому мышлению и стадным инстинктам.

Итак, ИИ вместо предпринимателя, и "хорошо" вместо "много". Что этот сдвиг означает для частной собственности на средства производства?

Собственно, еще выше по тексту мы упомянули, что оказалось возможным без проблем отвязать собственность от бизнес-решений. Но оставалась нетронутой мотивация. Хорошие бизнес-решения вели к приумножению собственности, и какак-никакая обратная связь всё-таки существовала. Пускай и косвенная.

Какая мотивация нужна искусственному интеллекту? В идеале... никакой. Дело в том, что мы располагаем полной инженерной свободой в создании нашей главной производительной силы общества. Мы решаем, будет ли главная производительная сила производить на максимуме своих способностей "по умолчанию" - или же нам нужно давать ей какие-то труднодоступные стимулы. Очевидно, что нет смысла вставлять палки самим себе в колеса, и первый вариант выглядит предпочтительнее. Смотрим на нынешние языковые модели, которых не нужно дополнительно "ублажать" некими материальными плюшками - и экстраполируем ситуацию в будущее.

Экономическая мотивация имеет гигантскую силу ровно для одной составляющей экономики: человека. Но у нас человек перестаёт быть производительной силой. В том числе как поставщик труда. Соответственно, мотивация теряет смысл: как ни мотивируй людей, особо на экономический выпуск это не повлияет.

С другой стороны, эту гигантскую силу можно использовать для влияния на неэкономические сферы жизни общества. Но эту тему мы лучше оставим для следующей части.

Давайте посмотрим на роль проприетарной информации фирмы, ноу-хау и технологий. В прошлой модели эта информация превращалась в инструмент для эксплуатации рынка, для создания на нем барьеров для конкурентов. Но в новой модели конкуренция уступает место выведению оптимальных решений "из первых принципов", на основе объективных данных. Соответственно, полнота данных приобретает критическое значение для качества такого анализа. И любые информационные барьеры вредят нахождению оптимального решения.

"Хорошо" вместо "много", открытость вместо закрытости, и кооперация вместо конкуренции. Мы убираем человеческую состязательность из экономической сферы. И с ней роль частного капитала - огромная роль, чье влияние простирается во многие измерения за пределами экономики - постепенно сходит на нет.

Каков смысл богатства в мире, где каждый получает примерно одинаковую сумму денег? Где это самое богатство могут создавать только машины? Где неравенство становится пережитком прошлого - прошлого, отличительными чертами которого были коррупция, войны, грабежи, деление людей на сорта и угнетение?

Возможно, в будущем атрибуты капиталистических привилегий окажутся в том же положении, что сейчас - знаки аристократического происхождения. Все эти титулы и фамильные гербы сейчас вызывают сдержанное любопытство и ощущение чего-то безнадёжно устаревшего.

...ИИ-революция не пощадит капитализм. Можно увидеть определенную иронию в том, что с пьедестала его свергнут не штыки трудящихся - а, напротив, пассивная масса "тунеядцев", переставших быть востребованными экономикой.

Капитализм обрёл свою силу благодаря экономической логике. Экономическая логика его и похоронит. Гораздо надежнее, чем какие-либо установки политических властей.